Эту программу можно описать как ключ – или, вернее, целую связку ключей – к пониманию эпохи: каждое из её произведений раскрывает какую-то из смыслообразующих черт барочной музыки.
Луи Маршан – воплощение той самой торжественности и пышности, с которых начинается условный разговор о барокко: строгие выверенные формы, тщательно рассчитанные регистровки «освобождают пространство» для патетических аффектов и контрастных образов. Керкховен, напротив, – абсолют импровизации и свободы, где каждое мельчайшее звено извилистой сольной линии обладает той непохожестью на соседнее, благодаря которой возникает ощущение непосредственно рождающейся мысли.
Иоганн Каспар Керль – свидетель того исторического момента, когда инструмент обрëл собственный аффект, основанный на его виртуозной природе: стремительные фигуры и трели, насыщающие все пласты фактуры, хроматизмы в обострëнной среднетоновой темперации – не что иное, как лексемы нового клавирного языка. В Пассакалии они накладываются на захватывающую драматургию остинатной формы: обращение к вариациям на гармонический квадрат было не столько методом сочинения, но в большей степени свойством мышления, определëнной чертой мировоззрения человека эпохи барокко.
Кристоф Муаро – ключ к пониманию барокко через живописность, изобразительность, когда средствами одного инструмента воссоздаëтся звучание совершенно другого. Своеобразный жанр «карильона», с одной стороны, давал возможность в полной мере развернуть тембровую палитру инструмента, извлекая из него максимум красок (постоянное смешение тонов и обертонов карильона, связанное с природой его звука, возводило его колористику в абсолют), с другой, опять же, обращался к остинатному движению.
Свелинк – пример того эмоционального накала, который способна достичь музыка, относившаяся к «интеллектуальной» сфере: напряжëнная риторика, поражающая слушателя своей психологической достоверностью, рука об руку идëт со сложнейшим полифоническим письмом. К подобной идее примыкает и Пахельбель: Hexachordum Apollinis – своего рода символ высокого мастерства и искусного письма, где непосредственность впечатления уступает место выстроенности и «сделанности», стремлению композитора создать нечто совершенное, достойное остаться в веках; та же взвешенность просматривается и в Чаконе – жанре, более близком к южной, нежели северной, традиции.
Самое парадоксальное место в этой программе оказывается уготовано И. С. Баху. Знаменитая токката и фуга BWV 565 – воплощённая апокрифичность, универсальность в выборе инструмента и фактическая незначимость авторства: по мере осознания того, насколько мало в ней собственно баховского почерка и собственно органного письма, мы приближаемся к пониманию музыкальной практики того времени.
Исполнитель:
Андрей Коломийцев (орган)
В программе:
Луи Маршан (1669–1732)
Большой диалог in C (1696 – III Органная книга)
Абрахам ван ден Керкховен (ок.1618–1701)
Фантазия in c, W. 131
Иоганн Каспар Керль (1627–1693)
Пассакалия in d
Кристоф Муаро (ок. 1690–1772)
Орлеанские колокола
Ян Питерсзон Свелинк (1562–1621)
Pavana lachrimae
Хроматическая фантазия
Иоганн Пахельбель (1653–1706)
Aria prima из сборника Hexachordum Apollinis
Чакона in d
Иоганн Себастьян Бах (1685–1750)
Токката и фуга ре минор, BWV 565